Фактор-2 Heiss, Baby

Сплетенье солнечное — чушь?
Коварный ляпсус астрономов
рассеянных! Мне дик и чужд
недуг светил неосторожных.
Сплетались бы в сторонней мгле!
Но хворым силам мирозданья
угодно бедствовать во мне —
любимом месте их страданья.
Вместившись в спину и в живот,
вблизи наук, чья суть целебна,
болел и бредил небосвод
в ничтожном теле пациента.
Быть может, сдуру, сгоряча
я б умерла в том белом зале,
когда бы моего врача
Газель Евграфовна не звали.
— Газель Евграфовна! — изрек
белейший медик.
О удача!
Улыбки доблестный цветок,
возросший из расщелин плача.
Покуда стетоскоп глазел
на загнанную мышцу страха,
она любила Вас, Газель,
и Вашего отца Евграфа.
Тахикардический буян
морзянкою предкатастрофной
производил всего лишь ямб,
влюбленный ямб четырехстопный.
Он с Вашим именем играл!
Не зря душа моя, как ваза,
изогнута (при чем Евграф!)
под сладкой тяжестью Кавказа.
Простите мне тоску и жуть,
мой хрупкий звездочет, мой лекарь!
Я вам вселенной прихожусь —
чрезмерным множеством молекул.
Не утруждайте нежный ум
обзором тьмы нечистоплотной!
Не стоит бездна скорбных лун
печали Вашей мимолетной.
Трудов моих туманна цель,
но жизнь мою спасет от краха
воспоминанье про Газель,
дитя добрейшего Евграфа.
Судьба моя, за то всегда
благодарю твой добрый гений,
что смеха детская звезда
живет во мгле твоих трагедий.
Лишь в этом смысл — марать тетрадь,
печалиться в канун веселья,
и болью чуждых солнц хворать,
и умирать для их спасенья.

Вечерня отошла, последний возглас клира
Замолк под сводами, волнуется народ;
Молитва кончена, и снова голос мира
В растворенную дверь детей своих зовет.
Покорная ему, спешит толпа густая —
Те к отдыху домой, а те — к ночным трудам;
Кто набожно крестясь, кто нищих оделяя;
Народ расходится, пустеет Божий храм.
Пустеет… только там старушка у иконы
Да дряхлый инвалид осталися одни;
И те, спеша уйти, последние поклоны
Творят размашисто; вот вышли и они.
За ними вслед прошел священник торопливо,
И звук его шагов на каменном полу
Замолк на паперти; и сторож молчаливый
Лампады потушил и тихо сел в углу.
Вечерний солнца луч, в окошко проникая,
Скользит и движется по стенам и столбам,
И лики темные, как будто оживая,
Глядят таинственно, являясь тут и там.
Порой блеснет оклад, мелькнет резная рама,
Иль сцена библией завещанных картин;
Кругом и полумрак, и тишь пустого храма…
Вот сторож задремал. Теперь я здесь один.
Один… нет, не один!.. Мне слышится рыданье;
Здесь плачут, здесь скорбят — здесь люди быть должны!
Еще здесь кто-то ждал, тая в груди страданье,
Уединения, безлюдья, тишины.
Ищу, кто б это был? Чье горе, укрываясь,
Пришло наедине излиться пред Творцом?
Вон группа… женщина, слезами заливаясь,
С малютками детьми склонилась над крестом;
Невидим за столбом, я вижу их свободно.
Бедняжка думает, что здесь она одна,
И пред распятием, припав к плите холодной,
Рыдает, жаркою мольбой поглощена,
Как будто хочет всё, весь гнет сердечной боли
С ней вылить из души растерзанной своей.
Малютки — старшему девятый год, не боле —
Сробели, бедные, и плачут вместе с ней.
Сынишка, к матери припав и обнимая,
“Не плачь, мамашенька, — ей нежно говорил, —
Скажи мне, кто тебя обидеть мог, родная?
Скажи, я заступлюсь, Господь пошлет мне сил…”
И гневом, и мольбой горят его глазёнки,
И судорожно сжат безвредный кулачок;
А рядом девочка, сложив свои ручонки,
Глядит сквозь слёз на мать, и детский голосок
Лепечет: “Господи! утешь её, мамашу;
Я буду умница, не стану я грешить;
Тебе ведь можно всё, верни скорей папашу,
Чтобы не плакать нам и в чёрном не ходить”.
И группу скорбную как будто осеняя,
Воздвиглося над ней распятье в высоте;
И к плачущим с него, объятье простирая,
Склонился Праведник, распятый на кресте.
Забыв о собственном страдании суровом,
Покрытый язвами и кровию облит,
Склонил он бледный лик в венке своем терновом
И, полный благости, с любовию глядит.
Случайно освещен в тот миг лучом заката,
Он, мнится, говорит им взглядом кротких глаз:
“Идите все ко Мне, кого гнетёт утрата,
Ко Мне, скорбящие, — Я успокою вас!»