ABBA Eagle

Так свежий островок безвредно
средь зыбей
Цветет на влажной их пустыне
Лермонтов

I

Окно опять!
И спрыгивает снова
Он прямо в сад. И смотрит, присмирев,
На повороты горного витого
Пути в горах, за купами дерев

Конь под седлом уже стоит под дубом,
Но медлит О Н, лишь — руку на седло…
Нисходит вечер, верный тайным думам
Коня и дуб в одно пятно свело.

Последний отблеск тлел за серым вязом
(Тропа в горах как выроненный бич.)
Последний луч ответствовал отказом
Прошенью снизу: высшее постичь.

Прислушиваюсь к отголоскам странным
То, что Е М У, носителю огня,
Что гению казалось несказанным,
Тем несказанней станет для меня

Пытливой мыслью вечность атакуя,
Посмотришь — разбегаются слова…
Как те минуты рассказать могу я?
Их даже О Н улавливал едва!

Но если что неведомое
Мне
Так явственно в одном и том же снится
Упорно повторяющемся сне —
Так, значит, это было.
Не сложиться
(Хотя не знаю, где и как давно),
Не быть на свете
не могло оно.

II

…Мне этот образ сердце жжет.
Но в грусти он своей — бесценен!
И свеж, и черен горизонт,
Когда Печорин иль Арбенин,
В надежде муку побороть,
Напрашиваются на беды,
Штурмуя все этапы.
Вплоть
До полной (пирровой!) победы.

Ах, в каждом сердце есть мотив:
Неисцелимая досада.
Не допустить! Но, допустив,
Уж донести до смерти надо
Ее, как верную змею
(Что не уйдет — запомнит ласку!),
И оторвать — лишь на краю!—
Ее от раны, как повязку
Чудовищную… Ибо тот,

Кто средний путь предпочитает,
Кто боль в зачатке не убьет
И воспитать не воспитает,—
Тот будет жизнь по пустякам
Пинать в ожесточенье праздном,
Слепой к ее бесценным снам,
Но не глухой к ее соблазнам.

Спроси: а удался ль ему
Побег из внутреннего ада?
Скажи: кто принял бой, тому
Неверных радостей не надо.
Он ищет заповедный скит,
Где мысль и действие едины,
Где темный дуб распространит
Свои права на полдолины,

В пути приют скитальцу даст,
Стрелу грозы обезударит,
В ночи
Рассвета первый пласт
Вершиной чуткою нашарит.
И, позабытое дотоль,
Там снова детство будет сниться,
И невоспитанная боль
Веленьям чести подчинится.

III

За воздушной оторопью радости
Волок туч — надбровными изломами…
После долгой влажной в веках тяжести —
Избавленье — с молниями-громами.

После дымки, дымки ослепления,—
Блеск разрыва — бомба узнавания.
Вдох гражданственности,
выдох музыки —
Гнева с грустию чередование.

После пылких грез, восторга, трепета —
Взгляд поднять чугунно-вопросительный,
Рассмеяться беспардонным хохотом
Над мечтой единственной, спасительной!

После иноходи
в горы опрометью
Улетает всадник
в ночи;
Гневной проповедью,
жаркой отповедью
Строчек скачущих плачут
лучи…
Шум грозовый ив да чинар
По бокам, в ущельях-котлах…
Заштрихован не дочерна,
Путь кремнистый светит
впотьмах.

А внизу, в долине ночной,
Карнавальных масок разброд.
(Иронично так
за спиной
Мокрой шевельнул бахромой
Золотых огней разворот!)

Вот копыта стали слышней,
Черный грог зевнул,
и уже,
Вея изнизу,
до ушей
Музыка слабей достает…

А туман набирает мощь,
Подымается в полный рост!
Сколько свежести
между масок и звезд
Уместила синяя
ночь!
Выше, выше вьется тропа,
Камни в росах чище, белей…
И уходит складка со лба
С тенью ветра
в верх тополей…

___________

…Царский зрак объехав по закраинам,
Слава утвердилась и усилилась.
Как звонка ты, бронзовая статуя!—
Из одних рукоплесканий вылилась!

Но чем громче гомон почитания,
Чем звончее бронза пьедестальная,
Тем уклончивей,
тем неразборчивей
Имя дольное,
фигура дальняя;
Тем суровее, тем несговорчивей
Чистая душа, душа печальная.

Я окончил новые стихи,
Только в сердце — никакого счастья.
За какие новые грехи
Буду взыскан я «верховной властью»?

Вот она к машинке подойдет,
Вынет лист. Потом, за словом слово,
Трижды все внимательно прочтет
И затем произнесет сурово:

— Любопытно было бы узнать,
Кто эта загадочная дама,
Что тебя жестоко и упрямо
Столько лет заставила страдать?

— Нет, — скажу я, — что ты, дорогая!
Не меня, героя моего.
— Вот, вот, вот! Выходит, ничего
Я уже в стихах не понимаю?

Вон, смотри: в предутреннюю рань
Героиня над письмом склонилась.
Кто эта бессовестная дрянь?
И к кому душою устремилась?!

— Да пойми, что это же не я.
Просто людям вздумалось влюбляться…
— Я — не я и лошадь не моя?
Полно! Хватит, друг мой, завираться! —

И вздохнет загадочно и хмуро:
— Весь сюжетец для отвода глаз!
Я ж прекрасно знаю эту дуру,
Слава богу, видела не раз!

— Кто она? Откуда и какая?
Я могу поклясться хоть венцом!..
— А такая, милый, а такая —
С самым пренахальнейшим лицом! —

Я вскипаю: — Спор наш, как для рынка!
Ты же не больна и не пьяна!
— Не пьяна. Но если я жена,
То отнюдь не значит, что кретинка. —

И вот так мы можем препираться
Год, и два, и до последних дней.
Что мне делать с лирикой моей?!
И куда несчастному податься?!

Может, вправду, как иную веру,
Выбрать новый и спокойный путь
И, забросив лирику, шагнуть
В детскую поэзию, к примеру?

Только кто мне все же поручится,
Что жена, сощуря мудрый глаз,
Не вздохнет: — Задумал притвориться?
Я ведь знаю, кто эта лисица,
И встречала дрянь эту не раз!